Глава 2.

Интернат. 1973-1974 гг.

Бывает так, что человек, в особенности россиянин, попадает в тюрьму. У моего же отца было наоборот. Он иногда попадал на свободу. Когда же отец бывал на воле, то он увозил нас в Калмыкию, с которой мы уже породнились навек. Два учебных года с 1973 по 1975 г я жил в интернате, в далёком заброшенном в калмыцких степях посёлке Нарын Худук. Эти два года интернатской жизни в дальнейшем мне очень пригодились. Я формировался. Мне было девять лет когда я там оказался впервые. Туда же отец позже привёз моего брата из Ростовского интерната.

Хорошо ориентируясь и имея за плечами долгие годы интернатской жизни, Хабиб быстро приобрёл авторитет у сверстников. Ему тогда было 14 лет. Судьба с самого малолетства готовила его к такой жизни, где выживают те, у кого острее зубы. При его неплохом интеллекте - что подтверждают его сохранившиеся письма и рисунки, - он жил опираясь скорее на инстинкт, чем на разум. Если учесть то, что передаётся по крови, плюс характер, возраст, его прошлое и окружающую среду, то вполне естественны все его действия. Кто из нас может утверждать что на его месте поступал бы иначе? То что для его сверстников было немыслимым преступлением, он уже совершал с лёгкостью.

Мы с ним от одной матери и одного отца, но совершенно разные. В отличие от него, я всегда испытывал какой-то страх, что меня и спасало от некоторых искушений и соблазнов. Правду говорят, что пять пальцев на руке и все разные.

Когда брат был неудовлетворён тем, что подавали на обед в интернатской столовой, то он решал, что ночью возьмет столько, сколько хочет сам. План действия обдумывал заранее. Например, после еды, занося посуду в кухню интернатской столовой, он внимательно запоминал, что и где лежит, чтобы ночью не зажигать свет. О своих планах естественно никому кроме меня он не говорил. Да и мне в том случае, когда была нужна моя помощь. Брат умудрялся так конспирировать содеянное, что обвинить его было нелегко, хотя частенько после ограбления столовой у него в руках видели то банку сгущенного молока, то прочие «недоступности» для остальных. Но он был щедр настолько, что его особо никто и не старался выдавать. В этом прослеживается не только черта характера, но и необходимая в таких случаях тактика. Иначе в этом окружении, где ты у всех как на ладони, ничего и не совершишь противозаконного.

Именно там, в интернате у меня сложился стереотип, что худые женщины жадные, а полные добрые. А всё потому, что когда в столовой, работала худая повариха, она не давала добавки, а когда работала полненькая, та сама предлагала.

Помню как часто бегали чтобы заглянуть в окно столовой, чтобы узнать скоро ли будет обед.

Мало куда брат меня брал с собой на «дело», но помню как однажды, используя мои услуги он поставил меня на стороже, когда взломав замок грабил интернатский склад со всевозможными одеялами, матрасами и прочими постельными принадлежностями. Зачем? В этих вечно холодных помещениях интернатских комнат уже порядком надоело дрожать от холода по ночам. Ветры зимние в Калмыкии настолько пронизывающие, что даже под одеялом спать холодно.

Уголь привозят ни когда нужно, а когда это возможно, а возможно бывает реже, чем нужно. Причины этого уходят корнями в социалистическую систему централизации. Думаю, будь это в Москве, мы бы так не мёрзли по ночам.

Когда брату надоело мёрзнуть по ночам, как впрочем и спящим рядом, он решил что то с этим делать. Он знал что склад забит одеялами, но выдавать больше чем положено, нельзя. Это не частная лавка, это подотчётное «госимущество».

         Я стоял на углу деревянной школы, что почти вплотную к интернату. С этого места был хороший обзор. Глубокая ночь. Старый кочегар, который ещё и сторож, никогда не был никем замечен днём трезвым а ночью бодрствующим. А что сторожить? Уголь который не успел обменять на бутылку, давно растащили. Сам я видел таскающих: кто – с тазиком, кто – с ведром, а кто и просто в руках тащил большие глыбы угля, когда такие бывали.

Мне было страшно и я старался не смотреть, как брат со скрипом взламывает замок на старых дверях. Когда я выглянул из-за угла, то дверь уже была открыта, а брат исчез в темноте её проёма. Второй раз я выглянул, когда услышал слабый шёпот. Он подозвал меня и мы понесли окольными путями какой-то картонный ящик, набитый непонятно чем. Думаю и сам брат толком не знал что он туда набросал в этой темноте, но два одеяла было точно. Выйдя в открытую степь, мы припрятали этот «клад» в углублённом месте, прикрыв его сухими кустами верблюжьей колючки. Снега ещё не было, но холод был сильный.

 Когда на выходные всем приказали вынести на улицу свои матрасы для выветривания, так как многие из нас, кто по детской болезни, а кто просто от холода писались прямо в постель. Брат под шумок занёс два ворованных одеяла. Когда всё стихло он сумел слегка пришить по второму одеялу к нашим старым. Точнее сказать не одеяла, а покрывала. Поскольку в то время всё было одного цвета и одного, всем до боли знакомого рисунка, то ни кто и не заметил пришитых покрывал. Предупредил меня, чтоб я сам вовремя застилал кровать, чтобы не привлечь внимание воспитателей. О, как было приятно спать в теплой постели! Особенно, когда вокруг всем холодно.