1. Детство. 1964–1972 гг.

Пол года оставалось Хрущёву править страной. По улицам города изредка проезжали округлые машины и в большинстве своём чёрного цвета. Старики преимущественно были одеты в «сталинскую» форму одежды. У некоторых из них даже посохи были со штыками от винтовок, сохранившихся ещё с революции. А в каждом втором общественном автобусе на переднем стекле были выставлены чёрно-белые фотографии Сталина, овальной формы, которые продавались во всех магазинах и на базарах. А в шапочных мастерских как правило шили фуражки «сталинской» формы. В это время где-то на юге России, в ауле у родных гостила молодая супружеская пара. Тёмной ночью прямо в гостях у них родился третий ребёнок. Электричества тогда в ауле ещё не было и я родился при керосиновых лампах. Дом моего деда, - то есть «родовое гнездо», - от соседних домов резко отличался своими размерами. Размеры эти были так малы, что со стороны выглядел он, как ослик, прижатый двумя слонами. Когда из ворот соседнего дома выезжала двойка белых лошадей, то моему деду только и оставалось гордиться таким соседством. Наш род был небогатым, зато большим. Случись горе или радость, - родня не вмещалась ни в один двор. Хлеб в то время не покупали, а пекли сами. В зажиточных домах, чьи размеры позволяли, имелись пекарни, куда сходились со всех окружающих домов женщины печь хлеб и прочие мучные изделия. Там же распространялись все женские сплетни села. А мужские новости обсуждались на годекане. Это своего рода местная «Госдума», где на кем-то давно и заботливо уложенном вдоль каменного забора длинном бревне сидели старики-аксакалы. Подальше от них, на таком расстоянии, чтобы не было слышно старикам их откровенных шуток и разговоров, сидели молодые. Им нужно было иметь возможность отходить за угол, чтобы старшие не видели их курящими. Те, кто мог причислить себя к старейшинам, сидели на годекане, остальные же занимали своё место в сторонке, среди молодых. Если проходил старший, все должны были прервать свои разговоры, споры, шутки и прочие занятия, привстать и поздороваться. А если у кого в руках – сигарета, немедленно спрятать. Развлечений в ауле не было, разве что приезжали в село бродячие артисты-канатоходцы. Пока они собирали свои установки, по давней традиции клоуны мылили мукой лицо кому-нибудь из публики. Обижаться ни кто не смел. От них все убегали, и в этом состояло всё веселье. У родителей тогда не было своего жилья, и они снимали квартиру в маленьком городишке со строгим именем Изберг. А когда мне было четыре годика они разошлись. «Вот уж кому не следовало бы иметь детей, так это родителям». /Сэмюэл Батлер/ Я, как и мои старшие брат с сестрой, по неизвестным для нас причинам, остались с отцом, но ненадолго. Вскоре судьба разбросала их по интернатам. А я, как совсем ещё маленький для таких заведений, по-прежнему оставался с отцом. На мой назойливый вопрос «когда приедет мама?» все отвечали, что мама уехала в село и скоро должна приехать. Так изо дня в день моя назойливость становилась умеренной, и в конце концов вопрос мой, никем так и не удовлетворённый, сам по себе исчез, хотя периодически всплывал. Но я уже его не произносил вслух. Через некоторое время отец женился вторично, но в силу малолетства её не припомню. Конечно, с ней он прожил недолго. Здесь невольно лезет в голову вычитанная мною где-то шутка: «Они поженились раннею весною и прожили в любви и согласии до глубокой осени». Именно так и было у отца со второй женой. Теперь то я точно знаю причину их развода, и не только их: Причиной любого развода является брак. Вечные переезды на съёмные квартиры (своего жилья у нас не было до моего совершеннолетия) дали мне в жизни намного больше, чем родись я в благополучной семье. Долгое время меня воспитывала моя тётя по отцу. А иногда отец нанимал няньку, поскольку сам весь день пропадал на работе. До чего только не додумается человек, чтобы избавиться от назойливого, орущего во всё горло мокрого, да к тому же чужого ребёнка! Няня привязывала меня к спинке стула, а сама возилась весь день в огороде. «Дьявольское отродье - это ребенок, который ведет себя, как ваш собственный, но родился в семье соседа». Об игрушках и речи быть тогда не могло. Когда отец застал меня привязанного к стулу под палящим солнцем, мокрого и плачущего, уволил няню. Но это не было лучшим выходом из положения. Ещё у меня была молочная мать, которая кормила меня грудью. По соседству жила разведённая женщина, которая частенько из жалости вытирала мне нос, иногда мыла и ухаживала, когда я орал на весь двор в надежде что кто-нибудь меня заметит. Прошло ещё некоторое время и отец женился на ней. «В первый раз люди женятся по молодости, во второй раз по глупости, а в третий раз из-за плохой памяти». И вот я наконец обрёл свою четвёртую, последнюю маму, хотя он ещё не раз женится в будущем, но остальных его жён в будущем мамами не считаю. Конечно, такой мамой как родная, быть под силу лишь одной женщине из десяти тысяч. Но, как бы то ни было, ей я благодарен на всю свою жизнь. И более, чем той матери, которая меня родила. Ведь даже антилопа защищает своё дитя от свирепого и беспощадного тигра, заведомо зная свою беспомощность и риск. А вот меня родная мать защищать не стала. Но тем для меня оказалось и лучше. Не защитив, она дала мне возможность самому учиться защищать себя от «хищников» в этой жизни. В столице Дагестана, в Порт-Петровске (ныне Махачкала) в семидесятых годах случилось землетрясение. Интернат где жил мой брат, перебросили в Ростов-на-Дону. А Ростов-папа, в свою очередь, предрешил его дальнейшую трагическую судьбу: он стал вором-рецидивистом. Но всё это не сразу. День за днём. А могло ли быть иначе в той интернатской среде, где были собраны дети со всего Союза и каждый второй – либо подкидыш, либо беспризорник. Интернат был тогда своего рода отстойником для детприёмников, а те в свою очередь, – отстойниками для лагерей, куда по достижении ими совершеннолетия попадают уже прошедшие первые ступени формирования в этой беспризорной среде. Всё накатано. Всё предусмотрено. Всем и каждому уготовано своё место в этом обществе. Сестра также долгие годы провела в интернатах Астрахани и Порт-Петровска. Вот так нас раскидало в детстве. Родившая меня мать, промучившись многие годы, под старость приобрела скромную комнату в коммунальной квартире. Мы же с отцом проскитались ещё больше. Половина моего детства прошла в калмыцких степях, что является причиной моего трепетного отношения к буддизму. Она, Калмыкия, стала моей второй родиной, но не последней. То же что и с мамами: родила одна, вырастили другие. У моей новой, четвёртой мамы была дочь от первого брака, которая старше меня на пять лет. Позже появилось ещё четверо. Мне нравится чья-то шутка: «Родился сам - помоги другому”. Детей отец делал в свободные от тюрем годы, когда удавалось продержаться на воле некоторое время. За что сидел? За спасение утопающих в роскоши. Далее, чтобы не было путаницы с мамами, буду называть так: «мать» – та, которая родила; а «мама» – которая вырастила. Некто мудрый так выразил неизменное правило природы: «Нет двух одинаковых детей – особенно, если один из них ваш». Любая мать по отношению к детям нового мужа от бывшей жены есть мачеха, но у меня язык не повернётся – она меня вырастила пройдя через такое, через какое бросила бы уже родная. Впрочем, меня и так уже бросили. В этом холодном отношении к детям мужа обычно кроется некая ревность и месть той женщине, которая до неё смела обладать её нынешним мужем и смеет до сих пор являться в его воспоминаниях. Тем не менее, она ведь остаётся хорошей и любящей мамой своим родным детям? А поскольку в моей памяти не было никаких воспоминаний о родной матери, то мачеха и есть для меня родная мама. Ведь мне и сравнить не с чем. До Порт-Петровска, где жила моя мать, было всего сорок миль. Но строго соблюдались законы гор. Если с отцом, то с отцом и не могло быть никаких контактов даже с родственниками по матери. За тебя всё решено. До восемнадцатилетнего возраста я помню лишь один случай общения с матерью. Одно время я жил у своей тёти Аминат, младшей сестры моего отца. Отец отбывал свой очередной срок в одном из калмыкцких лагерей. Мать, тайком выследив меня во дворе, позвала к себе. Я испугался, стал оглядываться, не видит ли кто нас из двора. Я подошёл к ней, она обняла меня, поцеловала и попросила отпроситься у тёти на несколько часов. Мне было так страшно говорить это тёте, не зная как она отреагирует, но всё оказалось не так страшно. Тётя со мной намучилась ещё будучи девчонкой. Ей доставались тогда все прелести моего озорного характера и возможно поэтому я ей всегда был так близок. Помню, когда мы шли по городу, у матери из кошелька выпал железный рубль и покатился по асфальту. Тогда я поднял его и хотел вернуть, а она сказала: «Оставь себе». На этом контакты с матерью были почти исчерпаны вплоть до моего совершеннолетия. Шли годы. Несмотря на то, что я давно распрощался с букварём, всё же порою я открывал его, чтобы посмотреть на Красную площадь, на Москву, на Мавзолей. Всё это для меня тогда было так далеко и нереально. Так хотелось хоть однажды побывать там, увидеть настоящего Ленина, настоящую Красную площадь и настоящий Кремль. Увидеть своими глазами куранты и даже услышать их и посмотреть на часовых. И это стало моей тайной мечтой. Закралось куда-то вглубь сердца и притаилось до лучших времён. Мы с отцом и мамой в то время жили то в Дагестане, то в Калмыкии. А как мы жили, лучше всего покажет один маленький эпизод, который почему-то запомнился на всю жизнь. Мы жили в калмыцком степном селе Садовое. Отца в очередной раз посадили в тюрьму и мы остались без всяких средств. Увидев, как мама срывает с убранной кровати покрывало я спросил, зачем она это делает. Она ответила: «Я иду к соседям менять покрывало на яйца». Мне тогда было около шести лет. Это был очередной период нашей семейной голодовки. Тогда мы только приехали в это село, не успели обустроиться, как опять остались одни. Какого героизма стоило маме вырастить нас шестерых с её семьюдесятью рублями в месяц, знает один Бог. Бог помог ей выдержать такие испытания, которые вынесла бы редкая женщина. «Лишь редкие женщины сознательно выходят замуж за идиотов, остальные делают для себя открытие только после замужества” Но что делать, после брака кулаками не машут. Бывало, денег не оставалось даже на хлеб, когда имела место незначительная ошибка в расчётах. На управление государством, сидя в президентском кресле, требуется куда меньше героизма чем выбирать, что купить детям – обувь или хлеб.